Неточные совпадения
— Дразнил меня! И знаешь, ловко, ловко: «
Совесть! Что
совесть? Я сам ее делаю. Зачем же я мучаюсь? По привычке. По всемирной
человеческой привычке за семь тысяч лет. Так отвыкнем и будем боги». Это он говорил, это он говорил!
И вот вместо твердых основ для успокоения
совести человеческой раз навсегда — ты взял все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было не по силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: тот, который пришел отдать за них жизнь свою!
Коммюнотарность оставляет
совесть и оценку в глубине
человеческой личности.
Ложь коллективизма заключается в том, что он переносит нравственный экзистенциальный центр,
совесть человека и его способность к суждениям и оценкам из глубины
человеческой личности в quasiреальность, стоящую над человеком.
Это великая заслуга в муже; эта великая награда покупается только высоким нравственным достоинством; и кто заслужил ее, тот вправе считать себя человеком безукоризненного благородства, тот смело может надеяться, что
совесть его чиста и всегда будет чиста, что мужество никогда ни в чем не изменит ему, что во всех испытаниях, всяких, каких бы то ни было, он останется спокоен и тверд, что судьба почти не властна над миром его души, что с той поры, как он заслужил эту великую честь, до последней минуты жизни, каким бы ударам ни подвергался он, он будет счастлив сознанием своего
человеческого достоинства.
В
совести своей, необманной и нелицеприятной, столь загадочно свободной от естественного
человеческого себялюбия, человек ощущает, что Некто
совесть, соведает вместе с ним его дела, творит суд свой, всегда его видит.
Но Хиония Алексеевна была уже за порогом, предоставив Привалову бесноваться одному. Она была довольна, что наконец проучила этого миллионера, из-за которого она перенесла на своей собственной спине столько
человеческой несправедливости. Чем она не пожертвовала для него — и вот вам благодарность за все труды, хлопоты, неприятности и даже обиды. Если бы не этот Привалов, разве Агриппина Филипьевна рассорилась бы с ней?.. Нет, решительно нигде на свете нет ни
совести, ни справедливости, ни признательности!
Он прибавил в пояснение, что эта сумма все равно назначена уже ей в его завещании; одним словом, что тут вовсе не вознаграждение какое-нибудь… и что, наконец, почему же не допустить и не извинить в нем
человеческого желания хоть чем-нибудь облегчить свою
совесть и т. д., и т. д., все, что говорится в подобных случаях на эту тему.
Но мы именно понимаем, что если тут нет права юридического, то зато есть право
человеческое, натуральное; право здравого смысла и голоса
совести, и пусть это право наше не записано ни в каком гнилом
человеческом кодексе, но благородный и честный человек, то есть всё равно что здравомыслящий человек, обязан оставаться благородным и честным человеком даже и в тех пунктах, которые не записаны в кодексах.
Гонения на свободу
совести никогда не были церковными, то был грех
человеческий.
Совесть и есть та глубина
человеческой природы, на которой она не окончательно отпала от Бога, сохранила связь с Божественным миром.
Отсюда вытекают субъективные права
человеческой личности — свобода
совести, свобода мысли, свобода творчества, достоинство всякого человека как свободного духа, как образа и подобия Божьего.
Он готов был отречься от первородства и независимости
человеческого духа и
совести.
Совесть не обществом вложена в
человеческую личность, хотя общество и действует на
совесть.
Совесть есть та глубина
человеческой природы, на которой она соприкасается с Богом и где она получает весть от Бога и слышит голос Божий.
Единственный принцип в государстве, который связан с абсолютной правдой, есть принцип субъективных прав
человеческой личности, свободы духа, свободы
совести, свободы мысли и слова, который и монархия, и демократия, и все формы государства имеют тенденцию нарушать.
Подлинный аристократизм есть не что иное, как достижение духовной свободы, независимости от окружающего мира, от
человеческого количества, в какой бы форме оно ни явилось, как слушание внутреннего голоса, голоса Бога и голоса
совести.
С этим связана проблема теодицеи, самая мучительная проблема
человеческого сознания и
совести.
— Если то, чтобы я избегал каких-нибудь опасных поручений, из страха не выполнял приказаний начальства, отступал, когда можно еще было держаться против неприятеля, — в этом, видит бог и моя
совесть, я никогда не был повинен; но что неприятно всегда бывало, особенно в этой проклятой севастопольской жарне: бомбы нижут вверх, словно ракеты на фейерверке, тут видишь кровь, там мозг
человеческий, там стонут, — так не то что уж сам, а лошадь под тобой дрожит и прядает ушами, видевши и, может быть, понимая, что тут происходит.
Шумели, пили водку, потирали руки, проектировали меры по части упразднения
человеческого рода, писали вопросные пункты, проклинали
совесть, правду, честь, проливали веселые крокодиловы слезы…
Нам дела нет до того, что такое этот человек, который стоит перед нами, мы не хотим знать, какая черная туча тяготеет над его
совестью, — мы видим, что перед нами арестант, и этого слова достаточно, чтоб поднять со дна души нашей все ее лучшие инстинкты, всю эту жажду сострадания и любви к ближнему, которая в самом извращенном и безобразном субъекте заставляет нас угадывать брата и человека со всеми его притязаниями на жизнь
человеческую и ее радости и наслаждения [67].
К тому же и такая была у меня мысль, что перед смертью кажный человек сокровенным ведением просвещается; стало быть, если б
совесть его была чем ни на есть замарана, зачем же бы ему не примириться с ней перед смертью: там ведь не
человеческий суд, а божий!
Иоанн уверял себя, что страх этот и даже угрызения
совести возбуждаемы в нем врагом рода
человеческого, чтоб отвлечь помазанника божия от высоких его начинаний.
Несмотря на многолетнее служение слепой, нелицеприятной и строгой Фемиде, в его сердце не были порваны
человеческие струны. Ему не представлялся обвиняемый в форме отношения за известным номером в папке с синей оберткой, на которой напечатано слово «Дело». Он всегда видел в нем человека, старался заглянуть к нему в душу, расшевелить его
совесть, нравственно на него воздействовать.
Всевозможные лживые рассуждения о том, что во всем властвует судьба, законы природы, никогда не будут в силах заставить замолчать двух неподкупных свидетелей
человеческой свободы: укоров
совести и величия мученичества.
С того часа, как первые члены соборов сказали: «Изволися нам и святому духу», то есть признали рассуждения собравшихся людей важнее и святее разума и
совести человека, с того часа началась та ложь, которая погубила миллионы
человеческих существ и продолжает до сей поры свое ужасное дело.
— Что ж, может быть, с своей точки зрения и Лидинька права, — пожала плечами Стрешнева, — как права и мать Агафоклея. Я, Константин Семенович, понимаю это дело так, — продолжала она. — Прожить свою жизнь так, чтобы ни своя собственная
совесть, ни людская ненависть ни в чем не могли упрекнуть тебя, а главное — собственная
совесть. Для этого нужно немножко сердца, то есть
человеческого сердца, немножко рассудка да искренности. Ну, вот и только.
— А непременно! Конечно, отвечаете не суду
человеческому, но суду божию и суду своей
совести. Вы делали ей не так давно предложение?
Работа
совести происходит в привилегированных классах, в дворянстве, работа же чести, требование признания
человеческого достоинства происходит в народе, в низших, угнетенных классах.
Всякий атаман разбойников все-таки ограничен тем, что люди, составляющие его шайку, удерживают хотя долю
человеческой свободы и могут воспротивиться совершению противных своей
совести дел.
Третье отношение есть отношение людей, потерявших
совесть, и потому и здравый смысл и
человеческое чувство.
«Одно из первых предписаний вечного закона, написанного в
совести всех людей, — говорит аббат Дефурни, — есть запрещение отнятия жизни своего ближнего, пролития крови (без достаточной причины, не будучи принужденным к тому необходимостью); это одно из тех предписаний, которое глубже всех других врезано в сердце
человеческом…
Критика откровения, т. е. очищение его от наивной объективации, ведет к пониманию откровения как действия духа на дух, духа Божьего на дух
человеческий, на
человеческую свободу и
человеческое сознание и
совесть, которые активны.
Мы стоим перед вопросом о происхождении зла в мире, сотворенном Богом, самым мучительным вопросом
человеческого сознания и
совести.
— Надо бы, чтобы каждое
человеческое дело перед
совестью кругло было, как яичко, а тут… Тошно мне… Ничего не понимаю… Сноровки к жизни у меня нету, приверженности к трактиру я не чувствую… А отец — всё долбит… «Будет, говорит, тебе шематонить, возьмись за ум, — дело делай!» Какое? Торгую я за буфетом, когда Терентия нет… Противно мне, но я терплю… А от себя что-нибудь делать — не могу…
Нищий есть человек, вынужденный судьбой напоминать нам о Христе, он брат Христов, он колокол господень и звонит в жизни для того, чтоб будить
совесть нашу, тревожить сытость плоти
человеческой…
Выскажи он мысль сколько-нибудь
человеческую — его засмеют, назовут блаженненьким, не дадут проходу. Но он явился не с проектом о признании в человеке
человеческого образа (это был бы не проект, а опасное мечтание), а с проектом о превращении
человеческих голов в стенобитные машины — и нет хвалы, которою не считалось бы возможным наградить эту гнилую отрыжку старой канцелярской каверзы, не нашедшей себе ограничения ни в
совести, ни в знании.
«Особа» слушала все внимательнее и внимательнее. В уме ее не оставалось сомнения в своей ошибке относительно этой женщины, и
совесть громко стала упрекать его за преступное потворство, почти содействие этому извергу в
человеческом образе. По мере рассказа, его превосходительство делался все бледнее и бледнее, он нервно подергивал плечами и кусал губы. Когда Костя дошел до последнего эпизода с ним самим, голос его снова задрожал и он на минуту остановился.
Свобода
человеческого духа, свобода религиозной
совести отрицается теми, которые шли путями своеволия.
Муки
совести сжигают
человеческую душу и тогда, когда человек никаких видимых преступлений не совершил.
Совесть человеческая есть выражение этой бессмертной природы.
Свобода духа
человеческого, свобода
совести входит в содержание христианской Истины.
И вот вместо твердых основ для успокоения
совести человеческой раз и навсегда, Ты взял все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было не по силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе».
И там и здесь отрицание свободы
совести, и там и здесь дух крайней ортодоксальности и нетерпимости, и там и здесь принуждение к добру и добродетели, и там и здесь принудительный универсализм и принудительное соединение людей, и там и здесь организация жизни, не допускающая свободной игры
человеческих сил.
Совесть человеческая более беспощадна, чем холодный закон государства, она большего требует от человека.
И у Достоевского необычайно углубляется и истончается работа
совести, она обличает преступление, ускользающее от всякого государственного и
человеческого суда.
Но христианство потому не осчастливило людей и не накормило их, что оно не признает насилия над свободой
человеческого духа, свободой
совести, что оно обращено к свободе
человеческой и от нее ждет исполнения заветов Христа.
Эта, окончившаяся пагубно и для Новгорода, и для самого грозного опричника, затея была рассчитана, во-первых, для сведения старых счетов «царского любимца» с новгородским архиепископом Пименом, которого, если не забыл читатель, Григорий Лукьянович считал укрывателем своего непокорного сына Максима, а во-вторых, для того, чтобы открытием мнимого важного заговора доказать необходимость жестокости для обуздания предателей, будто бы единомышленников князя Владимира Андреевича, и тем успокоить просыпавшуюся по временам, в светлые промежутки гнетущей болезни,
совесть царя, несомненно видевшего глубокую скорбь народа по поводу смерти близкого царского родича от руки его венценосца, — скорбь скорее не о жертве, неповинно, как были убеждены и почти открыто высказывали современники, принявшей мученическую кончину, а о палаче, перешедшем, казалось, предел возможной
человеческой жестокости.
Ему долго потом мерещился этот взгляд, поднимая со дна его сердца мучительные угрызения
совести. Он усыпил впоследствии эту
совесть — он позабыл и эту девушку — жертву его первого преступления… Он утопил эти воспоминания в массе других преступлений, в потоках пролитой им
человеческой крови.
Львов. Меня возмущает
человеческая жестокость… Умирает женщина. У нее есть отец и мать, которых она любит и хотела бы видеть перед смертью; те знают отлично, что она скоро умрет и что все еще любит их, но, проклятая жестокость, они точно хотят удивить Иегову своим религиозным закалом: всё еще проклинают ее! Вы, человек, которому она пожертвовала всем — и верой, и родным гнездом, и покоем
совести, вы откровеннейшим образом и с самыми откровенными целями каждый день катаетесь к этим Лебедевым!